Генри Лайон Олди

РЕЛОКАНТ

Зал для презентаций ему понравился: просторный и в то же время уютный, без лишнего официоза. Человек на семьдесят, а больше в наши времена и не соберешь. Чуть неровные ряды стульев, словно их сначала выстроили под линеечку, а потом скомандовали: «Вольно!». Книжные шкафы. Вазоны с кактусами и алоэ на подоконнике. Плакаты — реклама книг. Нет, не его, Николая Гнатковского — Маркеса и Иллариона Павлюка. Не заслужил еще писатель Гнатковский персональных плакатов с надписями «классик мировой литературы» и «автор бестселлеров».

Как выступать под сенью Маркеса?

Нормально выступать, не впервой. Это раньше он волновался перед каждой презентацией, как юнец перед первым свиданием. За годы привык, волнение ушло — ну, почти, — а ощущение праздника осталось. Даже скорее не праздника, а предвкушения. Сегодня это чувство было особенно острым. Возможно, потому, что майское солнце безудержно рвалось внутрь сквозь широкие, во всю стену, окна, и под его лучами искрились и вспыхивали стекла шкафов, щедро рассыпая по залу веера бликов и стайки веселых солнечных зайчиков.

Новая книга. Две недели как вышла. Полтора года ждал! Издатель раз за разом переносил сроки. Половина типографий лежит в руинах после москальских обстрелов; печатников не хватает — кто погиб, кто на фронте, кто уехал за кордон. В оставшихся печатнях — очереди на полгода вперед. Должны были успеть, так валом пошли учебники по госзаказу. Отключения электричества, еще что-то…

Модератор Карина — симпатичная шатенка в очках, пиар-менеджер издательства — расставляла на журнальном столике его книги: новенький «Час выбора», предыдущие «Будет вам Рагнарёк!» и «Ангел за левым плечом». Работала Карина без суеты, книги ставила «лицом» к залу, и позади каждой — аккуратные стопки для продажи. Новая — две стопки, предыдущие — по одной.

Он прикинул диспозицию: солнце будет слепить, но это не страшно. Зато для читателей и автор, и столик с книгами будут как в луче софита. Хоть любуйся, хоть фотографируй. Издатель, помнится, обещал видеооператора с камерой.

— Микрофон нужен? Или вы как обычно?

— Как обычно. Зал небольшой, акустика нормальная.

— Семь минут до начала. Я скажу Ярославе Васильевне, чтоб запускала людей.

— Да, конечно.

Карина скрылась за дверью. Минута, другая, и в зал потекли читатели. Людской ручей был не особо полноводным, но половину мест заняли быстро. Публика собралась пёстрая: троица старшеклассников, компания студенток восторженного вида, разнообразные дамы; мужчины за пятьдесят и старше. Те, кто моложе, сейчас на фронте — или прячутся, чтобы на фронт не отправили. Хотя нет, зашла пара бородачей — тридцатник с гаком. Один прихрамывает, второй на вид здоров. Оба в цивильном, но первый в армейских берцах расцветки «койот», другой в «оливе».

Военные. Хромой после ранения; здоровый, должно быть, в отпуске.

В дверь боком протиснулся небритый тип бомжеватой наружности. За ним — чопорная старушка. Так могла бы сейчас выглядеть его школьная учительница литературы, будь она жива. Следом влетел взъерошенный парень лет двадцати — экая каланча! — со смартфонами в обеих руках. На лице метровыми буквами написан вызов:

«Где тут писателей показывают?!»

Целевая, значит, аудитория. Это о ней гудят в сети коллеги литераторы, пытаясь под неё подстроиться. Как свести всех, кто пришел, к общему знаменателю? Никак. И не больно-то хотелось. А хейтеры где? Что-то не видно их — хейтеров Гнатковский научился распознавать с первого взгляда. Похоже, отдыхают после прошлого раза. В сети все смелые, остроумные, языкатые: ты и бездарь, и плагиатор, и матчасти не знаешь, и нарративы у тебя сомнительные… О, вспомнил: и бумага в твоих книгах плохая!

А живьём оно иначе складывается. Приятно вспомнить.

Ладно, начинаем.

— Добрый день, дамы и господа! Я, как вы уже догадались, Николай Гнатковский, по странному стечению обстоятельств — писатель…

Встречи он проводил сам, без ведущего. Издатель не возражал, как и против того, что его книги выходят в авторской редакции.

— Для начала я расскажу вам о новой книге, — он поднял над головой «Час выбора», — потом пару слов о более ранних, а там перейдем к вопросам. В конце будет автограф-сессия. Автографов я прихватил с собой много, не беспокойтесь, на всех хватит!

Шутка не первой свежести. Но — гляди ты! — улыбаются.

Это хорошо.

— Итак, «Час выбора». Книга про здесь и сейчас. Война, тыл, фронт. Волонтеры и беженцы. Солдаты и цивильные. Не скажу, что это совсем уж реализм, потому что я писал не только о живых. Какой уж тут реализм, когда говорят мертвые…

У дверей, привалясь плечом к стене, стоял парень в форме ВСУ. Кажется, сержант. Единственный в пикселе во всём зале. Когда он успел войти, Гнатковский не заметил. Разведчик, не иначе! Почему стоит, не садится? Свободных мест хватает. Не хочет пробираться по рядам, отвлекать людей от встречи? Стесняется сесть в первый ряд?

Или ему так удобней — стоя?

Посторонние мысли не мешали вести встречу.

— …теперь задавайте вопросы!

Он снова покосился на сержанта у дверей. Тот стоял, не меняя позы. На него никто не обращал внимания.

— Вот вы пишете триллеры, даже «ужасы». Еще и про «здесь и сейчас». А сейчас у нас война, ужасов и без вас хватает. Может, лучше вам писать про что-то светлое? Позитивное? У вас же хорошее чувство юмора…

— Я пишу о том, что болит. О том, о чем должен сказать. Несмотря на войну, в моих книгах нет безнадежности. «Хэппи энд», правда, тоже встречается нечасто, но есть надежда…

В зале зашумели. С осуждением или с одобрением — он так и не понял.